Горький в Чехии

Максим Горький

В официальных биографиях Максима Горького, в том числе и нынешних, уже далеко ушедших от канонизированного в советские времена облика «буревестника революции», его кратковременный визит в Чехию почти не упоминается, наверно, как мало значительный, не судьбоносный ни для Горького, ни для литературы. Последнее, правда, спорно - и нам, живущим в Чехии, не мешает об этом знать, потому что на западно-чешском курорте Марианске-Лазне Горький интенсивно работал над своими рассказами, и здесь же родилось известное произведение великого писателя - очерк о Ленине, вернее, его начальный вариант. Но обо всем по порядку.

Из России – с любовью

Известно, что «буревестник революции» саму Октябрьскую революцию не принял. Из-за несогласия с ее своевременностью, он не прошел перерегистрацию членов большевистской партии и сразу после революции формально выбыл из нее. Горький позволял себе многое: критикует «методы» большевиков, спасает старых писателей и ученых от репрессий и голода, создает оппозиционные издания. Несвоевременные мысли, несвоевременные поступки...

Все это нажило ему в верхах новой власти заклятых врагов, в защитниках же оставался один Ленин. Последнему и приписывается «забота» о здоровье А. М. Горького и настоятельная рекомендация лечиться за рубежом. На самом деле, Ленин, очевидно, чувствовал, как далеко могут зайти его соратники, и спасал писателя. И сам Горький, по словам своего близкого друга, поэта Ходасевича, давно привык пользоваться «легендою о своей тяжкой болезни всякий раз, как не хотел куда-нибудь ехать или, наоборот, когда ему нужно было откуда-нибудь уехать». Хотя дома, перед своими, он не любил говорить о болезни даже тогда, когда она случалась действительно. И физическую боль он переносил с замечательным мужеством. «В Мариенбаде рвали ему зуб - он отказался от всякого наркоза и ни разу не пожаловался», - пишет Ходасевич в своих мемуарах.

Особо досаждали Горькому преследования со стороны Зиновьева. Тот устраивал в квартире писателя обыски и грозился арестовать некоторых людей, к нему близких. Под близким, в частности, подразумевалась секретарша Горького, которая однажды уже была в застенках Чека в связи с провалом английского шпиона Локкарна. Скажем сразу, больше чем секретарша: Мария Игнатьевна Будберг, по первому браку графиня Бенкендорф, была гражданской женой Горького, его последней любовью.

Мура, как ее называли близкие, или Мара, как о ней пишет в своих воспоминаниях Локкарн, была, судя по многим признакам, двойной агентшей: английской разведки и ГПУ, аферисткой международного класса. Горький о некоторых ее похождениях не мог не знать, они ему, кажется, импонировали, недаром он отзывался о Муре как о «железной женщине». Но вряд ли он догадывался, что она завербована чекистами. Ее истиннаясуть остается настолько загадочной, что это прямо подталкивает к домыслам: Муре приписывается решающая роль в возвращении Горького в сталинскую Россию, а склонные к сенсациям российские телевизионщики именно ей «поручили» умертвить Горького.

В каждом случае, осенью 1921 года Горький уезжает в Германию, где Мура уже ждет его. Действительно: из России - с любовью.

По Европам

В известности с Горьким не мог сравниться ни один из русских писателей той поры. Горького много издавали за границей, он получал около десяти тысяч долларов в год гонораров (правда, и тратил их так же легко, в том числе, помогая другим). Он получал огромное количество писем на всех языках. Ходасевич свидетельствует: «Где бы он ни появлялся, к нему обращались незнакомцы, выпрашивая автографы. Интервьюеры его осаждали. Газетные корреспонденты снимали комнаты в гостиницах, где он останавливался, и жили по два-три дня, чтобы только увидеть его в саду или за табль-д'отом». Дополним, что не только тогдашние «папарацци» следили за знаменитостью: во Фрейбурге, по словам современника, за ним по пятам ходили шпики: немецкие, - боявшиеся, что он сделает революцию, и советские, - следившие, как бы он не сделал контрреволюцию.

Одним из немногих, кому удалось прорваться к недоступному русскому пациенту на немецком курорте в Саарове возле Берлина, был в начале 1923 года чехословацкий «неистовый репортер» Эгон Эрвин Киш. 6 февраля он печатает в «Лидових новинах» статью «Визит к Максиму Горькому», где, кроме прочего, говорится о том, что видеть Прагу – давнее желание писателя. Это было воспринято как извещение о его скором приезде.

В Чехословакии Горького знали и уважали. Другая знаменитость – Франц Кафка, так отозвался в 1920 году о его творчестве:«Максим Горький видит и все ощущает пером. Это видно по заметкам /Горького/ о Толстом. Перо не инструмент, а орган писателя.»

Неплохо знал Горького и президент Чехословацкой республики Масарик: до войны они переписывались, а в 1912 году Масарик побывал у писателя на Капри. Масарик так же как и Горький отрицательно отнесся к русской революции, но писатель неизбежно ассоциировался с Советами. Хотя тогда уже ходили и слухи о его разрыве с советской властью.

27 ноября Горький приезжает в Прагу. Сопровождают его сын Максим Пешков с женой Надеждой, художник Иван Ракитский и, конечно, Мура. Остановились они в отеле «Беранек» (вблизи нынешней площади И.П. Павлова), который был одним из центров русской эмиграции в Праге. Чешские газеты сообщали, что Горький в связи с болезнью («прикован к постели» – опять одна из уловок Алексея Максимовича), не будет давать интервью и долго в Праге не задержится. Живший там же Ходасевич, тогда уже однозначно стоявший на антисоветских позициях, пытался наладить контакт писателя с русскими эмигрантами, но с переменным успехом. В частности, неудачу потерпел его замысел с Цветаевой. Как пишет А. Эфрон, «Ходасевич не просто предлагал познакомить ее с Горьким, ...но – рвался сделать это, благо до Горького, остановившегося в той же гостинице, было буквально рукой подать. Марина, однако, отказалась...». Причина отказа не известна и немного странна, так как Цветаева Горького очень ценила, чего нельзя сказать о Горьком: слабо знает русский языка и обращается с ним бесчеловечно, всячески искажая его (!), напишет он позже Пастернаку.

Все от человека...

Через десять дней Горький и его «свита» отправляются на чешский курорт. Трудно назвать за пределами России город, где бы в разные годы побывало такое множество выдающихся деятелей русской культуры, как Марианске-Лазне (в прошлом Мариенбад). Там лечились и отдыхали О.А. Кипренский, М.П. Погодин, П.В. Киреевский, А.Г. Рубинштейн, Ф.И. Шаляпин, Л.В. Собинов, И.М. Москвин и многие другие. Хорошей славой пользовался курорт среди русских писателей, возможно, благодаря особой энергетике, силу которой испытал на себе, к примеру, И.А. Гончаров, в короткий срок написавший здесь «Обломова». Писал здесь, несмотря на лечение, и Максим Горький.

С 6 декабря «команда» Горького живет в отеле «Максгоф» на нынешней площади Мира, выбранного, вероятно, из-за созвучия с именем писателя (позже гостиница поменяет название на «Максим Горький», сейчас же это только «Максим»). Корреспонденту местной газеты, сообщившей о его прибытии, Алексей Максимович сказал, что в Праге ему понравились музеи, особенно художественно-промышленный, а вот с театрами он не успел ознакомиться.

Когда школьники шахтерского села Поруба узнали, что Горький находится в Чехословакии, они захотели выразить ему свои симпатии, пожелать здоровья и послали ему 43 письма – по одному от каждого ученика. Тронутый этими письмами, Горький их учителю Йозефу Гурнику: « Скажите детям: в их годы я жил очень тяжело, очень трудно, но уже тогда смутно почувствовал, что все – и дурное, и хорошее – от человека и для человека». Горький подарил школьникам полное собрание своих сочинений, изданное в Берлине.

Зима 24-го года выдалась и на западе Чехии суровой и морозной. Время на курорте текло однообразно: работа, прогулки, долгие вечерние чаепития... Горького не интересует светская жизнь, он пишет рассказы и очерки. Одно исключение все же допустил: пришел на музыкальный вечер в дом своего лечащего врача Ольмера, единственного говорящего по-русски. На доктора с более чем сорокалетней практикой, повидавшего на курорте не одну мировую знаменитость, Горький произвел впечатление «настоящего русского», которого, по его мнению, характеризуют искренность, доброта, ласковость, скромность и человеколюбие.

21 января умирает Ленин, и Горький узнает это от Екатерины Павловны Пешковой, приславшей телеграмму: "Владимир Ильич скончался, телеграфируй текст надписи на венке". Позже о последних днях Ленина ему написала Крупская. Вскоре Мура засадила его писать воспоминания о Ленине. Мотивировка была простой – такой материал на Западе везде напечатают. Интересное совпадение: как только очерк был окончен, из Берлина, будто бы случайно (вот она, роль Муры!), приехал заведующий «Международной книгой» Крючков. «Алексею Максимовичу доказали, как дважды два, что «буревестник революции» обязан высказаться о великом вожде революции, т. е. ради такого случая он должен нарушить зарок и разрешить печатание воспоминаний в России. Крючков увез с собой рукопись, которую в СССР подвергли жесточайшим цензурным урезкам и изменениям.» (Ходасевич). Да и как иначе: разве могла советская власть оставить такое наблюдение Горького, что не существует вождя, который бы в той или иной степени не был тираном? Очерк будет позже переделываться, и хрестоматийный вариант, как иронизирует Н.А. Богомолов, возник «в результате творческого усвоения Горьким весьма резкой рецензии Троцкого на первый вариант».

Горький, наверно, не думал, что ему придется провести в Марианске-Лазне четыре месяца. Причиной было то, что ему не давали визу в солнечную и хорошо ему знакомую Италию. Пришлось советскому послу хлопотать у самого Муссолини.

Только З апреля он смог тронуться в путь на юг, через Прагу и Вену. До возвращения на родину остается четыре года.

Эпилог

Горький умирает (или погибает?) 18 июня 1936 года. Проститься с ним пришло около семисот тысяч почитателей, присутствовал весь дипломатический корпус, были венки от французского и чехословацкого правительств. Вообще, Чехословакия, переживающая период улучшения отношений с Советской Россией, пытается выразить свои симпатии различными способами. Президент Бенеш, отправил, к примеру, в Москву телеграмму со следующим признанием: «Для меня лично Горький, как и все русские классики, был учителем во многих отношениях, и вспоминаю я о нем с благодарностью» Пражская мэрия постановила присвоить одной из улиц столицы имя Максима Горького (намерение было реализовано только после войны, нынешняя Сеноважная площадь в центре Праги носила имя писателя в 1951-1993 гг.).

После смены режима переосмысливается роль Горького в литературе и в истории страны. И в Марианске-Лазне наступает процесс забвения: нет тут больше колоннады Максима Горького, перенесена с фасада гостиницы мемориальная доска, исчез домашний музей в санатории «Горький»... Сложное былое время сменило не менее сложное наше время.

Андрей Фозикош

Также читают